Кобыско Ю.А.,

учитель русского языка и литературы

МАОУ СОШ № 4 г. Курганинска

Анализ образа героя рассказов В. Шукшина

(на примере рассказа «Чудик»)

Его называли «последним гением русской литературы», глубоко уважали за талант и восхищались творчеством. Выходец из семьи «середняков», кто бы мог подумать, что он станет тем, кому не будет суждено перенять судьбу своих предков? Ибо, будучи человеком, наделенным даром писательства, с чуткой организацией души, которая может уловить тонкости многообразия людских характеров, он опишет их, поведает о них этому миру, а позднее снимет, сыграет и покажет героев, в которых читатель, зритель узнает себя, соседа, знакомого.

Василий Шукшин писал о так хорошо известном ему: о простых тружениках со своеобразными характерами, о советской деревне, о людях наблюдательных и острых на язык. Его герои зачастую чудаки, но чудаки с нравственным осмыслением действительности, с чувством причастности к происходящему. В рассказах Шукшина на первый план выходят глубокие нравственные проблемы, духовные ценности.

О Викторе Астафьеве, Викторе Лихоносове, Василии Шукшине и других прозаиках 60-х годов, вызывавших бурные обсуждения в литературном сообществе, скажет Юрий Селезнев. Особенное внимание он обратит на писателей, принадлежавших к «деревенской прозе», которую время от времени называли то «вологодской», то «лирической»: «По природе своей вся истинная культура остается и останется “земляной” и в этом смысле – “деревенской”. Иной она быть не может, пока сам человек останется человеком» [1, с. 237]. Селезнев называет произведения «деревенщиков» «лучшей частью современной литературы». Рассуждая об их творчестве, Юрий Иванович обращается к произведениям русской классики, Толстому, Достоевскому, к нравственной стороне искусства.

Герой, который стоит в центре произведений представителей рассматриваемого направления, это носитель русского характера, а у Василия Шукшина он, герой-чудак, и вовсе основа русской национальной ментальности. Именно они, чудаки, или «чудики», стоят за фундаментальными основами русского бытия, самосознания нации. Вспомним одноименный рассказ «Чудик», герой которого – чудаковатый деревенский мужик: добродушный, открытый и простой, – который то ли от «ума великого», то ли от неудачно сложившихся обстоятельств, то ли из-за своей деревенской простоты становится героем анекдотических ситуаций. Василий Макарович о своем герое сразу же говорит: «Жена называла его – Чудик. Иногда ласково. Чудик обладал одной особенностью: с ним постоянно что-нибудь случалось», – что настраивает читателя на диалог, на некую причастность ко всем случаям, бывшим с тридцатидевятилетним сельским механиком Василием Егоровичем Князевым. Однако, при всей комичности бытийных ситуаций, в которые попадает главный герой, читатель не может поддаться усмешке, высмеиванию, осуждению «чудика». Ранимый, чувствительный, впечатлительный, при всей своей несуразности и нелепости он, «чудик», является героем положительным, чутким к доброте, способным тонко ощущать и воспринимать окружающий его мир.

Главный герой, деревенский мужик, который «побаивался хулиганов и продавцов», противопоставляется жителям городским. Автор сравнивает искреннюю радость героя, нашедшего выпавшую, при посадке самолета, челюсть своего соседа, и негодование, злость мужчины, которому была оказана помощь; описывает неприязнь к Василию Егоровичу снохи, пытающейся стереть из воспоминаний свое когда-то деревенское прошлое и стремящейся стать настоящей горожанкой. Эти герои в рассказе противопоставляются Князеву, человеку, как считается, странному. Но в чем же заключается его «чудаковатость»? В переживаниях о потерянной банкноте? В помощи ближнему? В стремлении к красоте? А, может быть, главный герой рассказа вовсе и не чудик? Может, окружающие его люди не в состоянии понять его душевную теплоту?

Думается, что сельский киномеханик – это человек, способный к единению с землей. Оттого-то и кажется он всем окружающим чудным, потому что они эту связь потеряли: «Чудик вышел из автобуса, снял новые ботинки и побежал по теплой мокрой земле – в одной руке чемодан, в другой ботинки. Подпрыгивал и пел громко: Тополя-а а, тополя-а…».

Противопоставление деревни и города характерно для рассказов Василия Шукшина. Здесь писатель обличает всю ту злобность, желчность, что появилась в некогда деревенских мужиках и их женах, ныне ставших «интеллигентными» и чванными. В простоте, порой неловкой прямоте русского мужика проявляется ощущение связанности с миром, ему со-причастности.

Язык рассказов Шукшина всегда прост, изобилует просторечиями, междометиями, создается ощущение «живого» диалога, показывается контраст, существенная разница общения между жителями города и деревни.

Рассуждая о творческом наследии представителей «деревенской прозы» в целом, Юрий Селезнев пишет: «Если современная литература продолжает видеть в народе идеал красоты, правды, добра, то, стало быть, тем самым утверждает обоснованность его исторического движения в будущее» [1, с. 236]. Этот «идеал красоты, правды, добра» Василий Шукшин видит в деревенском мужике. Он (мужик), герой рассказов, не совершает героических поступков, не блещет умом и не философствует о смысле бытия, он живет так же, как и все божьи создания, только не теряет связь с землей, с корнями, тесно связан с природой, ощущает себя неотъемлемой частью этого мира, сеет добро, заботится о ближнем.

Возвращаясь к рассказу «Чудик», хочется вспомнить путь взросления человека. День ото дня ребенок открывает для себя что-то новое, светлое. Чистое «существо», пытаясь познать окружающую среду, делает первые шаги, узнает и учится разграничивать «плохое» и «хорошее». Дитя, соприкасаясь с негодованием, злостью и грубостью, не таит в себе обиды, ему интересно, и он пробует, искренне восхищается и радуется или находится в горьком расстройстве. «Полутонов» нет. Таким же, чистым и светлым, рисует своего героя и Шукшин. Он также, посредством чувственного осознания мира, хочет прикоснуться ко всему новому, ранее не изведанному: «Он только ощутил вдруг глупейшее желание упасть в них, в облака, как в вату».

Литература:

1. Селезнев Ю. Мысль чувствующая и живая. – М.: Современник, 1982.